ДВА ПИСЬМА ИЗ МНОГИХ ДЕСЯТКОВ
У Дуси Виноградовой — многие десятки писем, полученных ею со всех концов Советского союза. Ей пишут и ткачи, и колхозники, и инженеры, и писатели, и научные работники. С Дусей хотят поговорить, Дусе хотят рассказать о себе, о своем колхозе, о своем заводе.
Дуся — наша героиня социалистического труда. Дусю хотят все знать!
Из многих десятков полученных ею писем мы приведем только два: от Алексея Стаханова и Ильи Эренбурга.
ПИСЬМО ПЕРВОЕ
«Дни, проведенные мной в красной столице в ХVIII годовщину Великой пролетарской революции, встреча с любимым вождем народа т. Сталиным оставили незабываемое впечатление.
В Москве я встретился и беседовал с инициаторами стахановского движения в легкой промышленности — с Дусей и Марусей Виноградовыми. С большим интересом я слежу за виноградовским движением и желаю моим друзьям — виноградовцам — новых успехов.
А.Г. Стаханов»
ПИСЬМО ВТОРОЕ
«Дорогая Дуся!
Когда вчера вы мне рассказывали о станках, о танцах, о жизни, я думал: «До чего я стар». Дело не в годах. Я знаю в Париже мальчишек, которые, усмехаясь, говорят: «Разве может в жизни что-нибудь измениться?» Слушая их, я чувствую себя молодым. У вас веселые, смешливые глаза, а улыбаетесь вы чуть задумчиво — на Севере бывают такие деньки — ранней весной. Вы очень молоды: вы не только знаете по книгам, что жизнь можно изменить, вы сами ее меняете, свою жизнь и чужую.
Я не раз беседовал с вашими французскими сестрами. Они стоят у таких же станков, как вы, у широких или узких. Кожа у них смуглее вашей. Они говорят «ррр» картавя. Вы мне сказали, что вы любите соленые огурцы, а вот они никогда в жизни не пробовали соленого огурца. Они любят грызть жареную картошку. Это хорошие девушки! Они могли бы быть веселыми, как вы, Дуся. Но их глаза разучились смеяться. Как любопытные девчонки, они заглянули в жизнь, но в жизни для них не оказалось места. Каждый человек создан, чтобы начинать, а им говорят: «Вы пришли к последнему действию — спектакль сейчас кончается». Их много — девушек и юношей. Целое поколение! Бывают такие дети: они родились нечаянно, их никто не хотел, никто им и не радовался. Теперь таких детей — миллионы.
Ваши сестры — французские ткачихи — недавно охраняли одну из фабрик в Рубэ; эту фабрику «Союз фабрикантов» решил разрушить. На Западе не мало людей в лохмотьях, но фабриканты думают об одном: как бы продать ткань подороже. Они уничтожают станки. Трудно вашим чужеземным сестрам без работы, без радости, без волнения. Одна из них— ее зовут не Дуся, но Дениз — как-то пришла на фабрику. Она увидала станки, на которых она прежде работала. Она сказала: «дайте мне немного поработать! Хоть даром! Мне тошно так жить!» Ей ответили, что станки должны стоять без дела и что она, Дениз, должна бродить по длинным пустым улицам.
Вы очень молоды, и я любуюсь вашей молодостью без зависти и без обиды. Я не хочу подделываться под чужой возраст. Прежде, нежели я услышал ваш смех, я слышал глухие голоса мертвых. Я знаю язык времени.
Вы говорили мне о вашей маме, для мамы она — молодая, но все же это — мама, Ей есть что вспомнить. Она может сравнить не только трактор с сивкой, но и достоинство с рабством. Она конечно поймет, почему, глядя на вас, я улыбаюсь, почему я столько говорю о молодости: о вашей, девушка Дуся, и о другой — о молодости нашей страны.
Можно из вора сделать кассира, можно из неграмотного подпаска сделать профессора — нельзя из сорокалетнего сделать подростка. У нас любят говорить писателям: «Переделайте самих себя! Теперь вот построен для писателей дачный поселок, а по иронии судьбы он называется именем соседней деревушки: «Переделкино».
Я не хочу отказаться ни от воспоминаний, ни от той печали, которая порой охватывает сердце как предрассветная сырость. Наша молодость прошла под утро. Тогда едва светало, и мокрые хлопья тумана мешали дышать. Это была не легкая молодость — но к чему от нее отрекаться? Мы еще застали другой день. Человек не может жить одной минутой. Когда нас давно не будет и когда вы, Дуся, превратитесь в благообразную старушку, ласково улыбаясь, вы вспомните об этих московских днях. Вы вспомните о них, как о глубоком утре. Тогда для вас будет вечер,. а для нового человечества — полдень.
Приятно глядеть на вас — вы счастливы, И это счастье — настоящее, глубоко человеческое счастье.
Во Франции живет большой писатель и большой человек — Андре Жид. Ему шестьдесят лет, но редко кто умеет так любить молодость, как любит ее Андре Жид. Я расскажу ему о вас, и он наверное пришлет вам свою книгу. Он как-то сказал: «Счастье для меня невозможно, поскольку нет счастья другим». Он живет в том мире, где люди ждут счастья, как дождя, где они вымаливают счастье у гадалок, где они выигрывают его на лотерее. Вы взяли счастье сами, и это счастье никого не может обидеть: оно как ветер и как трава — для всех.
Вы мне рассказали, что любите читать Фенимора Купера. Это хорошо: как я не хочу прикидываться «молоденьким», вы не хотите прикидываться «героиней» романа, которая не смеется, не вздыхает, не целуется, но только ходит на заседания и читает умные книги. Затаив дыхание, вы читаете про следопытов.
Вряд ли вы при этом думаете, что и вы, Дуся, — следопыт. Вы ведь первая надумали, как можно сразу работать на всех ваших станках, а это значит идти сквозь тайгу не только без провожатых, но и без малой тропинки. Вы узнали самую большую человеческую радость — открытие, и сколько бы у вас ни «было впереди преград и тревог, память об этой радости неизменно вас будет приподнимать.
Люди давно, поняли, как был счастлив Ньютон, найдя закон тяготения, или как веселился Колумб, увидав туманные берега. Они давно поняли, какую радость переживали Шекспир, Рембрандт, Пушкин, открывая сцепление человеческих страстей, цвет, звук и новую значимость обыденного слова. Но люди почему-то всегда думали, что есть труд высокий и низкий. Они думали, что вдохновение способно водить кистью, но не киркой. Я не люблю бахвальства: в нашей стране еще много косного и темного, в ней еще много приниженности и чванства, ложной роскоши и убожества. Но есть в ней то, чего нет, не было и не может быть в их мире, то, что прежде только мерещилось отверженным поэтам и прекрасным чудакам: пала навсегда, пала глухая стена между художником и ткачихой, труд перестал быть библейским проклятьем, музы не брезгают и шумными цехами фабрик, а в духоте шахт люди без цевниц добывают не только тонны угля, но и высокое удовлетворение мастера. Вас принимали, Дуся, у архитекторов, художники и писатели вас приветствовали как товарища. Мы любим вас не потому, что вы знамениты и знатны, но потому что у нас одни муки и одни радости. Назовем их прямо: это — муки и радости творчества.
Вам надоели фотографы с вонючим магнием или с лампами, от которых болят глаза. Что поделать — от фотографов не уйдешь: таков у нас быт. Позовут куда-нибудь в гости, будто бы пить чай, а там сразу окажутся две стенографистки и двадцать «леек». Но, все же, как это хорошо, что фотографируют вас, Дуся! Знаете, за кем охотятся фоторепортеры парижских газет? За ревнивой бездельницей, пристрелившей своего мужа, за содержанкой американского короля жевательной резины или за «Мисс Францией» — так зовут в Париже будто бы самую красивую девушку. Выбирают ее знатоки. Они щурят глаза, меряют бедра, цитируют древних авторов и тихонько пускают слюну. На вас, Дуся, наверное, не раз заглядывались ивановские парни, но как хорошо, что вы не «Мисс Франция», а первая работница Советской страны.
Вы показали, что дерзость уживается со скромностью. Если в работе вы дерзаете — в жизни вы умеете быть малоприметной. Среди банкетов, забавно щуря глаза, вы думаете о том, как вы вернетесь к себе: вас ждут мама, пионеры, станки, товарищи. Вас ждет та большая хорошая жизнь, которую как-то неловко по-старинке назвать «будничной». Со мной вы говорили о чем угодно, только не о славе. Вы не бойтесь: для чужих тайн я — могила.
Вот погаснут огни юпитеров, замолкнут хлопки, вы вернетесь к своей жизни. Наверное будет у вас на веку много трудного — без горя никак не обойдешься, и у сердца всегда вдоволь хлопот. Вспомните, когда вам станет грустно, тысячи рук, которые жали вашу в эти московские дни. Я знаю, что их тепло дошло до вашего сердца. Это тепло тоже наша специальность, вроде синтетического каучука. Такого тепла нет в их богатом, нищем и холодном мире. Это тепло
поможет вам пережить суровые часы, и ваша жизнь непременно будет счастливой; она ведь началась не с желания отобрать у других толику чужого счастья, но с борьбы, с волнения, с подъема. О вас теперь пишут газеты всего мира, но вы — простая, скромная девушка.
Спокойной ночи, товарищ Дуся! Пора спать! Завтра вас наверное рано разбудят. В Москве будет солнечно и морозно.
Илья Эренбург»
Дуся и Маруся Виноградовы 27 ноября перешли на обслуживание 208 станков. Первую смену работала Дуся. Она выполнила план на 109%.
Переходу на 208 станков предшествовала тщательная подготовка оборудования. Для этого были мобилизованы лучшие технические силы фабрики им. Ногина.
Закончив работу, Виноградовы послали т. Сталину письмо следующего содержания:
«Иосиф Виссарионович! На Всесоюзном совещании стахановцев мы дали слово перейти работать на 208 станков вместо 144.
27 ноября мы выполнили это обещание. За первую смену Дуся выработала 2300 метров. Каждый станок дает в час 1,60 метра вместо «технически обоснованной» нормы в 1,46 метра. Коэффициент полезного действия оборудования у нас сейчас равен 0,92. Первый день работы проходил удовлетворительно.
Мы на этом не остановимся. Перейдем на еще большее уплотнение, повысим выработку наших станков до 1,65 метра в час и коэффициент полезного действия — до 0,95. Мы уделяем также большое внимание качеству нашей продукции.
С этими задачами мы справимся и вместе с коллективом фабрики скажем: «Наша возьмет!»
Дуся и Маруся Виноградовы»